Муж избил Олю и выкинул из машины посреди трассы в мороз.

В квартире был идеальный порядок. Но это был порядок кладбища. Или музея. Всё, что было связано с Олей, исчезло. Фотографии, подушки, которые она вышивала, её книги, её дурацкие фиалки на подоконнике – всего не было. Но это было не самое страшное. Она убрала своё. Только своё. И с хирургической точностью удалила всё, что было куплено ею, принесено ею или выбрано ею для их общего быта. В гостиной исчезли шторы – окна зияли чёрными провалами. Сняла она их – те самые, которые искала полгода, «цвета увядшей розы». Со стен пропали все картины и постеры, которые они вместе вешали, остались только следы от гвоздей и яркие прямоугольники нетронутой пыли. На кухне с полок были сметены все банки со специями, её набор ножей, её любимая керамическая посуда. Даже держатель для бумажных полотенец был откручен и убран. Остался голый шуруп, торчащий из плитки. Он, шатаясь, прошёлся по квартире. В спальне не было её половины. Голая тумбочка, пустая половина шкафа. Но она взяла и половину его подушек – те, что были куплены по её выбору. В ванной – пусто. Нет её шампуней, её резинки для волос на кране, её халата на крючке. Даже коврик для ног она забрала. Он сел на холодный пол посреди гостиной, уставившись в пустую стену. В доме было тихо, абсолютно пусто. Не физически – мебель-то его осталась. Но душа этого пространства, его тепло, его уют – всё было выскоблено до основания. Она обнулила семь лет его жизни. Превратила его крепость в бетонную коробку с пустыми окнами. Он вспомнил её последний взгляд. Не боль, не мольбу. Холодный расчёт. Такой же, как у него. Она не собиралась мёрзнуть на трассе. Она дала ему то, чего он хотел – спектакль беспомощности. А сама, пока он глушил коньяк с друзьями, вернулась. Наверное, на том же такси, что привезло его. Имела наглость вернуться в его дом! И методично, чётко, без единой слезинки вычистила своё присутствие. Он почувствовал приступ ярости. Вскочил, застучал кулаком по стене. «Сука!» – заорал он в тишину. Но тишина проглотила его крик. Он бросился к телефону, чтобы названивать ей, угрожать, но понял – её номер уже заблокирован, а новый он не знает. Да и что он скажет? «Верни мои шторы?» Он подошёл к окну. Там, внизу, лежал город. Где-то там она теперь. Может, у подруги. Может, уже снимает комнату. На свои учительские. И в её новом жилище, наверняка, уютно. Там есть её дурацкие шторы и фиалки. А здесь… Здесь был мороз. Не тот, что на трассе. Другой. Внутренний. Проникающий в кости. Он был расчётлив. Он всё предусмотрел. Но он не предусмотрел, что её уход будет не бегством, а капитуляцией победителя, забирающего с собой все свои трофеи и оставляющего противнику лишь выжженную землю. Он получил свою квартиру. Весь, до последнего квадратного сантиметра. И теперь этот метр за метром давил на него ледяной тяжестью абсолютной пустоты. Сергей постоял у окна, глядя в чёрные глазницы своих окон, отражённые в тёмном стекле. Потом медленно повернулся и пошёл на кухню, чтобы налить себе ещё выпить. Но даже стаканов не осталось – только его один, старый, с надписью «Лучшему папе», который он когда-то стащил с работы. Он пил коньяк из горла, сидя на голом полу в холодной, тихой квартире, которая теперь навсегда была только его. А за окном, медленно и неумолимо, продолжал подать снег.