ВТОРОЙ ШАНС

Была у нас в селе девчонка одна, Маша. Сирота, с бабкой своей в старом пятистенке на краю Заречья росла. Девчушка светлая, глаза как незабудки, коса русая толщиной с кулак. Только вот недолюбили ее в детстве. Бабка-то строгая была, сухая, ласкового слова от нее сроду никто не слышал. Все только: «Ступай грядки полоть», да «Не сиди без дела».

А Маше любви хотелось. Тепла хотелось женского, девичьего. Вот и выскочила она замуж рано, едва восемнадцать годков минуло. И за кого? За Витьку нашего, скотника. Парень он, конечно, видный был — чуб вьется, на гармошке играл. Только пустозвон. Глаза у него бегали, а руки к работе не лежали. Зато язык подвешен — соловьем заливался. Маша и поверила. Растаяла от речей сладких.

Бабка к тому времени уж преставилась, так что отговаривать девку некому было. Стали они жить. Маша крутится, как белка в колесе: и огород на ней, и корова, и куры, да еще в совхоз бегает. А Витька… То с мужиками у сельпо задержится, то на соседний хутор гулять уйдет на два дня.

Год прошел, Маша сыночка родила — Васеньку. Мальчонка крохотный, беленький, на мать похожий. Маша над ним как горлица ворковала, пылинки сдувала. Думала, ребенок Витьку к дому привяжет, остепенит. Да где там… Мужик, если у него внутри стержня нет, его хоть цепями к люльке привязывай — все одно в лес смотреть будет.

И вот помню, зима тогда выдалась лютая. Февраль, метели метут такие, что соседнего дома не видать. Завывает в трубе, словно волк голодный. Я у себя в медпункте дежурила. Печку натопила, сижу карточки перебираю, а на душе неспокойно. Тревога какая-то липкая ползет.

Вдруг стук в дверь. Да не стук даже, а грохот отчаянный, будто кто-то всем телом на доски навалился. Сердце у меня так и оборвалось.

Открываю, а на пороге — Маша. В одной ночнушке, сверху платок шерстяной накинут, на ногах валенки на босу ногу, снегом облепленные. Лицо белое, как мел, глаза безумные. А к груди прижимает сверток из одеяла.

— Семёновна… — хрипит, а голоса нет, сорван. — Горит он… Васенька горит…

Я сверток-то на кушетку, разворачиваю. Батюшки… Мальчонка весь полыхает, кожа красная, сухая, дыхание со свистом вырывается. Жар такой, что от тельца пышет.

— Где Витька твой?! — кричу, а сама уже ампулы дрожащими руками ломаю. — Почему лошадь не запряг, почему пешком по сугробам бежала?!

Маша только головой мотает, а по щекам слезы катятся, на подбородке в ледышки замерзают.

— Нету его… Вчера еще в Березовку ушел… Сказал, к ветеринару за чем-то надо…

Ох, и страшная то была ночь, дорогие мои. Мы с Машей до самого рассвета над Васенькой бились. Я все, что могла, сделала. Компрессы, уколы… Маша на полу на коленях стояла, лоб об половицу разбила, все шептала: «Господи, возьми меня, его оставь… Господи, забери мою жизнь…»

Не услышал Господь. Или судьба такая была… К утру дыхание у мальчика прервалось. Затих Васенька.

Тишина в медпункте повисла страшная. Только ветер за окном воет, да капли с умывальника в таз падают: кап… кап… кап… Маша не кричала. Она просто осела на пол, привалилась спиной к беленой стене и уставилась в одну точку. Лицо враз постарело лет на двадцать. Я ей валерьянки накапала, стакан протягиваю, а она даже не моргает.

Витька заявился только на следующий день. Пьяный, помятый, гармошка за спиной болтается. Как узнал — в ноги Маше упал, завыл истошно, по полу катался, прощения просил. А она смотрела на него сверху вниз пустыми глазами. Ни гнева в них не было, ни слез. Одно сплошное пепелище.

— Уходи, — сказала тихо, но так, что мороз по коже пробежал. — Чтоб духу твоего здесь не было.

Витька что-то лепетал, пытался за подол ее схватить, но мужики наши, что гроб во дворе заколачивали, подошли, взяли его за шкирку и выкинули за калитку. Больше мы его в Заречье не видели. Слышала потом от людей, что где-то на лесозаготовках сгинул. Да и Бог с ним.

Похоронили мы Васеньку. Земля мерзлая была, ломы об нее гнулись. Маша на кладбище стояла прямая, как струна. Ни кровинки в лице. Соседки голосят, причитают, а она хоть бы слезинку проронила.

После похорон заперлась Маша в своей старой избе на отшибе. И всё. Нелюдимой стала девка.

Стала она как тень бесплотная. Год прошел. Соседки сначала пытались к ней ходить, пироги носили, молоко. Да только она дверь не открывала. Выйдет во двор, воды из колодца достанет — худая, в черном платке, глаза в землю вколочены — и обратно шмыгнет. Летом в огороде с раннего утра до поздней ночи спину гнула. Полет грядки, копает, землю руками перетирает, будто хочет в нее с головой зарыться.

Смотрю я, бывало, на нее издали, и душа щемит. Заморозила она себя заживо. Винить себя продолжала, что недосмотрела, что мужа такого выбрала. А вина — она ведь как ржавчина. Медленно душу разъедает, пока одна труха не останется.

И тут стал возле ее двора Павел появляться.

Павел у нас в селе человеком был приметным, хоть и незаметным. Трактористом работал, да механиком был, золотые руки. Годам к тридцати пяти дело шло, а все один. Жил на другом конце села, дом крепкий, хозяйство справное. Мужик он был серьезный, молчаливый. Слов на ветер не бросал. Лицо обветренное, морщины у глаз глубокие, а взгляд тяжелый, спокойный.

И вот как-то осенью, когда зарядили долгие холодные дожди, смотрю — идет Павел по улице. Не к сельпо, не к бригадиру, а прямо к Машиному двору. На плече топор, в руке пила.

Подошел к покосившейся калитке, пнул ее сапогом, та и отвалилась. Маша из избы выскочила, как волчица из норы. Руки в боки, глаза сверкают:

— Ты чего это чужое ломаешь?! А ну пошел отсюда! Не звала я никого!

А Павел даже не дрогнул. Снял кепку, стряхнул с нее капли дождя, посмотрел на Машу своим тяжелым взглядом и говорит этак басовито, неспешно:

— Петли сгнили, Мария. Калитка на одной сопле висела, упала бы скоро. Иди в избу, не мокни.

И принялся за работу. Маша кричала на него, прогоняла, даже полено схватила. А он молчит. Стучит топором, доски подгоняет. Навесил новую калитку, щеколду крепкую приладил. Собрал инструмент и ушел, даже не оглянувшись.

На следующий день снова пришел. Привез на телеге березовых дров целую гору. Маша выбежала:

— Да что ж ты привязался ко мне?! Нет у меня денег тебе платить! Убирайся!

Павел молча скинул куртку на забор. Ох, и широки же у него плечи были. Взял колун в мозолистые руки и начал дрова колоть. Только крякал на каждом ударе. Поленья со звоном разлетались в стороны. Запахло свежей древесиной.

— Не нужны мне твои деньги, — бросил он через плечо, утирая пот со лба. — Дров у тебя ни полена. Околеешь ведь тут одна, кто за тобой больною ходить-то будет? Не дури, девка.

Так и повелось. Он приходил не каждый день, но всегда вовремя. То крыльцо подлатает, то крышу рубероидом перекроет, то банку меда липового со своей пасеки на крыльце оставит. Молча придет, молча сделает, молча уйдет.

Деревенские, знамо дело, языками зачесали. Мол, нашел бобыль себе молодуху порченую. Да только Павел как-то раз услышал бабьи сплетни у колодца, подошел, посмотрел так, что бабы языки прикусили, и ведра сами похватали. Больше никто слова дурного про них не сказал.

Я-то видела, что происходит. Понимаете, какое дело… Женщину, которую сломали, красивыми словами не починишь. Ей клятвы эти — что прошлогодний снег. Ей нужно дело. Нужна стена, за которую можно спрятаться и выдохнуть. Павел этой стеной и стал. Он ее горе не лечил, он ее просто своими широкими плечами от жизненной стужи заслонил.

Прошла зима. Весной смотрю — Маша на крыльцо вышла не в черном платке, а в светлом, ситцевом. И волосы из-под него выбились, на солнышке блестят. А на скамейке рядом Павел сидит, смолит самокрутку, щурится на солнце. Сидят рядом, на расстоянии вытянутой руки, и молчат. Но в этом молчании столько покоя было, что у меня слезы на глаза навернулись. Оттаяла девка. Слава тебе, Господи, оттаяла.

Через год они тихонько в сельсовете расписались. Без гармошек, без столов на всю улицу. Просто перешла Маша жить в его крепкий дом. Расцвела, поправилась. Щеки румянцем налились. Павел с нее пылинки сдувал, но по-своему, по-мужицки. Не сюсюкал, а просто всю тяжелую работу на себя взял. Она только пироги пекла да в доме уют наводила.

А еще через год прибежала ко мне Маша в медпункт. Заперла дверь на засов, села на кушетку и затряслась вся. Лицо бледное, зубы стучат.

— Семёновна… — прошептала она, судорожно сжимая край кушетки. — Мне кажется… я опять ребёночка жду.

А сама смотрит так, будто не радость принесла, а приговор.

Я рядом села, руку ей на плечо положила.

— Ну и чего дрожишь, глупая?

И тут её прорвало.

Заплакала. Впервые за все эти годы — по-настоящему, навзрыд, с хрипом, с дрожью во всём теле.

— А если опять?.. Если не сберегу?.. Если Бог второго не даст вырастить?..

Ох, сколько я тогда таких слёз видела… Женщина после потери ребёнка потом каждую радость как беду встречает. Боится поверить.

Я ей валерьянки накапала, усадила спокойно.

— Послушай меня, Мария. Первый раз ты была одна. Совсем одна. А теперь у тебя Павел есть. Это большая разница.

Она только лицо руками закрыла и шепчет:

— Он так сына хочет… А я боюсь…

Павел вечером сам ко мне пришёл.

Снял кепку у порога, мнётся, здоровенный такой мужик, а глаза тревожные.

— Семёновна… Маша у вас?

— У меня.

— Плачет?

— Плачет.

Он долго молчал. Потом тяжело вздохнул.

— Я ведь понимаю всё. Она думает, что снова потеряет. А я не знаю, как ей объяснить… Мне не ребёнок важнее неё. Мне она живая нужна.

Вот тогда я окончательно поняла, какого мужика Господь Маше послал.

Всю беременность Павел возле неё ходил будто по тонкому льду. Зимой сам воду носил, чтоб она тяжести не таскала. Ночью по десять раз вставал — печь проверить, не душно ли ей, не холодно ли.

А Маша всё равно боялась.

Каждый месяц ко мне бегала:

— Семёновна, сердце не так стучит…
— Семёновна, он сегодня тихий…
— Семёновна, а вдруг…

Я её успокаивала как могла.

А Павел никогда не смеялся над её страхом. Ни разу.

Просто обнимал своими ручищами и говорил:

— Мы справимся, Мария. Теперь вместе.

Рожать она начала ранней осенью.

Ночь была тёплая, дождливая. Павел в дверь медпункта ворвался бледный как полотно:

— Семёновна! Пора!

Помню, как Маша лежала, вцепившись в простыню, а сама дрожала не от боли — от ужаса.

— Только пусть живёт… — шептала. — Господи, только пусть живёт…