– Да он на ней женился только из жалости – шепнула тётка за столом

Катерина всплеснула руками, но тут же сжала их в кулаки. В ней боролись жалость к младшему брату и практическая жилка женщины, привыкшей вертеть хозяйством. — Лешенька, да что ж ты такой непутевый-то у меня? Двадцать два года, а ума — как у цыпленка! Что делать-то надумал? Алексей наконец повернулся. Глаза у него были серые, чистые и очень серьезные. — Жениться, Кать. Что же еще? Чтобы дите без отца росло, без роду, без племени? Я-то знаю, каково это — сиротство хлебать. Катерина вздрогнула. Родители Алексея — ее отчим и мать — погибли в автокатастрофе, когда ему было всего восемь. Ей, двадцатилетней, пришлось выбирать: своя семья или брат. Она выбрала брата. Муж ее, Петрович, мужик молчаливый и основательный, слова поперек не сказал, принял парня как родного. — Ты мне сейчас на жалость давишь? — голос Катерины дрогнул. — Нет, Кать. Я правду говорю. Вы с Петровичем для меня — родители. Я это каждый день помню. А этот пацан или девка… они должны знать, что отец у них есть. Что он их не бросил. — Молодой ты еще, Леша. Глупый. Вдруг она тебе чужая? Вдруг не слюбится? Разойдетесь, что тогда? Опять дите сиротой? — Значит, надо сделать так, чтобы не разошлись, — упрямо мотнул головой Алексей. — Буду стараться. Вечером, когда Петрович вернулся с фермы, Катерина излила ему душу. Они сидели на крыльце, пили чай из тяжелых кружек, и августовские звезды зажигались над ними одна за другой. — Глаза у него не горят, Петя, — сокрушалась Катерина. — Он про женитьбу говорит, как про работу: надо — значит надо. А где любовь? — Кать, — Петрович степенно отхлебнул чай, — любовь — она разная бывает. Бывает, что с порога, как обухом по голове. А бывает, что из благодарности вырастает, из уважения. Из одного желания правильным быть. Он парень ответственный, ты сама его таким воспитала. Авось и сладится. — А если нет? — А если нет, так мы рядом. Подстрахуем. Свадьбу сыграли в середине сентября. Катерина оторвала от себя сбережения, отложенные на новые сапоги и на зимнюю резину для грузовика, но гуляли так, что в Козловке и Лесных Ключах потом месяц обсуждали. Столы поставили прямо во дворе у Катерины, накрыли клеенками, и чего там только не было: и холодец, и пироги с капустой, и жареный поросенок, и соленья в трехлитровых банках. Невеста, Нина, сидела вся белая, как полотно. Полная, рыхлая, с невыразительным лицом и водянистыми глазами, она прятала взгляд в тарелку, и только иногда, украдкой, бросала на Алексея взгляды, полные какой-то собачьей, преданной надежды. «Господи, — думала Катерина, глядя на брата. — Ну что за наказание? Лешка-то у нас писаный красавец: кудри русые, глаза — озера глубокие, плечи — косая сажень. Любая бы девка за такого душу продала. А эта… квашня квашней». Нина молчала. Только когда Алексей наливал ей сок или пододвигал тарелку с пирожком, она краснела пятнами и тихо шептала: «Спасибо, Лёшенька». Тёща, Клавдия Степановна Щукина, женщина шумная и вечно слегка поддатая, к концу вечера полезла на крыльцо с гармошкой, орать частушки, да так неудачно, что слетела с третьей ступеньки и приземлилась в куст смородины. Тесть, Степан Ильич, мужик тихий и забитый, пытался отобрать у кого-то баян, чтобы сыграть «Волны», расплакался и уснул под столом. — Ну, и родственнички, — шепнула Катерина Петровичу. — Всю малину испоганили. — Ничего, — отмахнулся тот. — Мы не с ними жить будем. В первую брачную ночь Алексей лег на край кровати, отвернувшись к стене. Нина лежала рядом, боясь дышать, и гладила свой уже заметно округлившийся живот. Ей казалось, что счастье где-то рядом, только руку протяни. Время шло. Родился сын. Назвали Павлом, а дома, по-простому, Павлушей. Алексей к сыну относился ровно, но без того щенячьего восторга, которого ждала Катерина. Кормил, перепеленал, если Нина просила, мог и погулять с коляской. Но не более. Нина с головой ушла в хозяйство. У нее оказались золотые руки. Дом сиял чистотой, пироги у нее получались такие воздушные, что таяли во рту, щи — пальчики оближешь. Она даже сварливую Катерину сумела расположить к себе, молча принимая ее советы и никогда не переча. Павлуша рос крепышом, но, чем старше становился, тем сильнее Катерина вглядывалась в его лицо. Светлый, глаза голубые, волосы русые, вьющиеся, как у Лешки, но вот черты… мягкие какие-то, не савельевские. Савельевы все были с крутым подбородком, с хитринкой в глазах. А Павлуша — вылитый ангелочек. Тёща Клавдия, протрезвев однажды, явилась к Нине с требованием денег. Раз, другой, третий. Нина отдавала все, что было, лишь бы та отвязалась и не позорила ее перед мужем. Когда деньги кончились, Клавдия пришла снова, пьяная, злая, и встала в дверях, подбоченясь. — А ты знай, дочка, — зашипела она, сверкая мутными глазами. — Я скажу Лёшке-то всю правду. Скажу, что Павлуша — не от него. Скажу, что до него ты с трактористом из МТС гуляла, с Витькой Косым. Что тогда делать будешь? Выгонит он тебя!