Глава 2. — Гляньте, мужики, это же Тимоха! Вон там, в овраге, кажись, живой…
— Приснится же такое, где ты Тимоху видел? Нет его, инородцы за украденную девку наказали.
— Да вот же он, — Алёшка, самый молодой из крестьян-хлебопашцев, уговаривал подойти к оврагу, потому как сам не справится, да и боялся он.
Афанасий, Ермил да Андрей Корнев пошли вслед за Алёшкой, убедиться, что нет там никого. Но к удивлению мужиков, в овраге валялся избитый Тимофей Борякин. В рваной рубахе, обросший, больше похожий на лешего, он бормотал что-то невнятное.
— Тимоха… живой! – Мужики осторожно подняли товарища и принесли к избе, сложенной из массивных брёвен.
Часа два Тимоха отходил: то просил воды, то рвался на воздух, а потом затих, уснул. Поспав до самого вечера, очнулся, когда мужики уже по тёмному явились с поля.
— Отпустили что ли? – спросил Андрей Корнев.
— Отпустят, как же… убёг я, — еле ворочая языком, ответил израненный Тимофей.
Ермил, самый старший из всей братии, вздохнул тяжело, перекрестился. – То-то же, чужих баб воровать – гибельное дело, не простят.
Афанасий кашлянул и согласился с Ермилом: — Кабы девка простая была, а то, видать, знатного рода, хоть и инородка, вот и кинулись на поиски… догнали Тимоху, чуть наизнанку не вывернули, чудом ушёл. Да и на кой леший такая девка, она по-нашему не понимает, хоть сколь талдычь…
— Ничё, мужички, отлежусь, оклемаюсь…
— Эх, Тимоха, и так у тебя ухо рваное, в следующий раз и головы лишишься…
— Не каркай, Ермил, рано мне ещё…
— Ну работник с тебя, что с воробья курица, это понятно. А вот скажи, кто заместо тебя на поле работать будет? Мы и так, пока тебя не было, надорвались. – Спросил Афанасий.
И сказал он чистую правду. Пахать да сеять – дело надрывное, а потом ещё и урожай сохранить надо. А Тимоха, как в самом начале лета убежал, девку своровал, так и не показывался на глаза, пока не наткнулся на родичей её. И вот явился, да только не годится для работы.
— А ежели бы вовсе не вернулся? Всё одно пахать вам, мужички… так что чего бухтеть, ждите – встану, помогу.
— Оставьте его, — попросил Андрей, — пусть силушку наберёт, а там видно будет.
Все вышли, хотя уже пора ложиться спать. Работали мужики на государевой пашне с утра до вечера. И за это получали плату, а ещё лошадей. Но это на бумаге. А по правде, то царская плата долго шла, а иной раз разворуют и виновных не найдёшь. А ещё у мужиков и свои делянки были, собственные, только работать на них некогда, потому как царскую пашню обиходить надо.
Южнее Красного Яра – крепости, возведенной не так давно, нашли землицу плодородную, освободили от сорняка, засеяли и получили первый урожай. Мужиков теперь здесь человек двадцать, все их называют «пашенными крестьянами». Часть попала сюда как ссыльные – в качестве наказания. А другие и сами подались в холодный край – всё-таки на вольные хлеба.
Если у кого и оставались дома жёны, дети, то к мужьям перебираться не спешили, путь длинный, не каждый выдержит. Да и нелегко покидать место, где корни пустили. И здесь, уже на месте, почувствовали мужики нехватку бабьей заботы, тепла и ласки. И который раз отправляли челобитные с жалобой на несвоевременную оплату их труда, а более всего на отсутствие «жёнок». Вот и просили «жёнок гулящих», чтобы свободные были, и можно было их в Сибирь отправить.
Обоз с «гулящими жёнками» уже три месяца в пути. Тряслись по бездорожью на телегах, сплавлялись по рекам на стругах (гребные лодки), шли пешком. Добравшись до Тобольска, дали новое сопровождение и несколько подвод, на которых уместились женщины, уставшие от дороги.
Катеринка уже не посмеивалась как раньше, Марфа Мефодиевна похудела и постарела в дороге. Рябая Прасковья, сжав губы, мычала от боли, когда шли по бездорожью, порой, пробираясь по узким тропам. Василиса долго не могла смириться, что волею случая оказалась вместе с «гулящими жёнками». Женщины, а было их двенадцать, посмеивались над Василисой, удивлялись её растерянности и неопытности.
Но Марфа вдруг приняла девчонку под своё крыло, приказав всем замолкнуть. А потом и вовсе не о чем говорить было, обо всём переговорили, да и не хотелось, сил не было. На небольших привалах, а было это ночью, располагались прямо на траве, подстилая телогреи, или шубы, если у кого были. А утром снова в путь.
И хотя наступило лето, здесь в чужом краю, ночи холодные. Но это полбеды. Гнус – вот испытание для нежной кожи Василисы, да и всех женщин.
После Тобольска всё чаще останавливались и жгли костры, чтобы отогнать навязчивый рой. Василиса отчаянно отмахивалась, и так хотелось плакать, да побежать бы на родимую сторонку, к дому, где с матушкой и батюшкой жила… да только не к кому теперь бежать.
— Слюни-то подбери, — шепчет Марфа, — а то ишь глаза, что в поле роса.
— Не буду больше, — обещает Василиса и жмется к Марфе, которую про себя стала называть «заступницей».
— Укутайся, — советует Марфа, глаза опусти и в лицо казакам не гляди, а то засматриваются на тебя.
Марфа как в воду глядела про казаков. Приглянулась Василиса одному с рыжей бородой, ещё в Тобольске её заприметил. Катеринка тоже ему скалилась, только зачем Катерина, сразу видно – баба битая.
— Глянь, чего у меня есть, — говорит рыжий Василисе, тряхнув монетами.
— Не верь, обманет, — шепчет Катерина, — обещал мне, да обманул…
— Сгинь, не про тебя разговор веду! – Прикрикнул рыжий и толкнул Катерину.
Но злой огонь в глазах бедовой девки не погас. Бросилась она к Марфе… и не потому, что Василису жаль, а потому что больно стало, когда девчонка тебя обходит, как кобылица молодая в поле. – Глянь, Марфа, Василиску-то рыжий хороводит.
Марфа слезла с телеги, перекрестилась и пошла в конец обоза. – Стой, Архип, — крикнула она, — разве царский указ не знаешь?
— Прочь пошла, учить меня вздумала, старая.
Архип уже ухватил строптивую Василису за косу, прижал к себе, а она упёрлась руками ему в грудь, отталкивает…
— Все мы царёвы, все государю служим, — продолжала Марфа, — так негоже людишек царских портить, я ведь молчать не стану, до крепости доберёмся, всё воеводе скажу.
Архип отпустил Василису, подошёл к Марфе и толкнул её с такой силой, что отлетев, она упала. Василиса кинулась к ней: — Тетушка Марфа Мефодиевна, ушиблась поди…
Казак сплюнул и пошел прочь. Сам знал, что не велено «жёнок» обижать, даже задевать не велено, а доставить надо в целости и сохранности до Красного Яра.
С той поры до самого острога никто из казаков не пытался «подкупить» Василису. Катерина же затаила злость на девчонку. Василиса – она ведь и годами моложе, и лицом хороша, хоть и кусает гнус, да ветки царапают нежное тело, а всё равно хороша.
***
Добравшись до Красного Яра, отдохнули три дня, а дальше снова в путь. Выделили женщинам для сопровождения отряд казаков и отправились далее.
Василиса уже сбилась в подсчётах, сколь же недель они в пути. Лицо её от солнца загорело, и руки были искусаны гнусом. Но казалось, трудности постепенно закалили девчонку, выросшую в родительской заботе. Она теперь и сама не знала, где ей лучше: в доме тётушки, или здесь, среди чужих людей. Женщины подружиться не стремились ней, по годам мала ещё. А вот Марфа – та опекала, будто квочка цыплёнка.
Через неделю добрались до места. К тому времени появлялись деревни, где крестьяне возделывали царскую пашню. Землицы много, и если с местом угадаешь, то и урожай богатый дает. Только бы времечка хватало обработать землю.
Тимоха к тому времени оклемался, выправился, раны зажили и вместе с мужиками втянулся в работу. Тёмные, почти черные взлохмаченные волосы, такая же чёрная борода и взгляд… недовольный у него взгляд. Многое он передумал, понял, что ошибся: оторвался от пашни, девку украл, да чуть жизнью не поплатился. – Нет, — сказал Тимоха товарищам, — я теперича ума набрался, с иной стороны зайдём. – А чего именно он задумал, непонятно было товарищам.
— Едут! – Закричал Алёшка, замахав руками и побежал в другой конец поля, известить товарищей.
— Кто едет? – спросил Ермил и приложив руку ко лбу «козырьком», стал всматриваться вдаль.
— Там… там обоз… девки едут…
— Да ты никак перегрелся? – спросили мужики. Ведь поверить, что сюда, в глухомань, вольные жёночки явятся – такое во сне только может присниться. А с другой стороны – сколь челобитных отправляли царю. Просили из Тобольска жёночек прислать – не было ответа. Уж сколь зим прошло, слёзно просят… и вот вдруг обоз… неужели смилостивился государь…
Приблизившись к деревушке, прислонившейся ближе к лесу, обоз явно обозначился, и уже видно было, как мелькают сарафаны и платки.
Оторванные от родных мест, измученные дорогой, женщины со страхом смотрели вокруг, изучая окрестности. И хорошо, что успели добраться до холодов, хоть и месяцы на дорогу ушли. Ведь трескучие морозы – следующее испытание. А пока два десятка мужиков с жадностью вглядывались в лица женщин, и так непривычно было увидеть здесь, среди тайги и гор, в крохотной деревушке с наспех поставленными избами, женские лица, пусть и огрубевшие от ветра и солнца.
Казаки, сопровождавшие обоз, спЕшились и приказали женщинам вместе с вещами слазить с телег. – Приехали, бабоньки, теперича это ваше место. – Повернувшись к мужикам, спросили: — Кто старшой?
— Так у нас вроде староста есть, — ответил Ермил, — Андрея Корнева выбирали давеча.
Тимоха услышав фамилию Корнева, скривился. – Это когда же успели?
— А пока ты в бегах был, — ответил Ермил.
Корнев, русоволосый молодой мужик, подошёл ближе, оглядел обоз. Женщины также выжидающе смотрели на него.
— А чего принимать? – закричал Тимоха. – Разбирай баб, да и вся нЕдолга. – Он впился жгучим взглядом в Василису и первый подошёл к женщинам. – А я уже взял себе, вот эта «жёночка» моя будет.
Василиса дёрнулась, будто опомнившись, сразу вспомнился Гаврила Романыч, который хватал её за мягкие места без церемоний. И хотя уже наслышана, для какой цели едут сюда, всё равно испугалась.
— Отпусти! – Вступилась Марфа. – Не по-божески это… коли хочешь посвататься, то время дай… и благословение родительское надо получить…
— Какое благословение? Чего мелешь, толстопятая? Кто туточки благословлять будет? Медведь, али волк?
— Стой, Тимоха, — сказал Ермил, — негоже так, мы хоть и одичали без жёночек, а всё равно остаёмся христианами православными.
— Пусти! – Заревел Тимофей. – Не указ ты мне… кого хочу, того беру, — он снова схватил Василису.
— Не давала я тебе разрешения, — снова вступилась Марфа.
— А ты кто ей будешь? – спросил Тимофей и взгляд его готов был испепелить Марфу.
— Мать я ей, дочка она моя, — сказала Марфа и перекрестилась, потому как неправду сказала.
— Остановись, Тимофей, — попросил Андрей Корнев, — дело говорит Ермил, по-божески надо, не басурмане же мы…
Тимофей скривил губы в улыбке и погрозил указательным пальцем перед лицом Корнева. – А чего это, ты, Андрюшка, запыхтел? Власть почуял? Коли староста, так и распоряжаться вздумал?
— Да хоть бы и так, — ответил Корнев, — слышал, что сказано: мамка есть у девки, её слово главное. А пока пустите жёночек в избу — ту, что пустует, пусть отдохнут с дороги, а нам в поле пора.
Женщины, оглядываясь, ушли в избу, и только Катерина задержалась, взглянув на Тимофея. Понравился ей этот разгоряченный взгляд и широкая спина, за которой и спрятаться можно.
— Ох, силён, — шепнула она ему, — горяч, видно…
Работа в тот день не ладилась, все думки о женщинах, которых годами не видели. И надо сказать, не все явились в деревушку крестьян-хлебопашцев. Воевода Красного Яра оставил всё же несколько женщин в остроге: и прислуга нужна, и может в жёны кому сгодятся.
А те, оставшиеся, оказались в далёкой деревушке, полной опасностей и голодных мужиков во всех смыслах.
— Марфа Мефодиевна, мы теперь здесь жить будем? – спросила Василиса, очутившись в избе, куда совсем мало света проникало.
— Тише ты! Зови меня матушкой, а то пропадёшь.
Василиса сразу поняла, о чем речь, кивнула согласно, даже обрадовалась. Марфа хоть и строга порой, но за дорогу добра от неё увидела больше, чем от родной тетки.
— Слушаюсь, матушка, так и стану звать.
Мужики вернувшись поля, разбрелись по избам. И женщины, в основном вдовые, быстро соглашались на совместное проживание. Сразу стал налаживаться быт, запахло горячей едой, пусть и простой похлёбкой, но сваренной женскими руками.
Самый молодой – Алёшка Горбатов, тряхнув вихрастой головой, схватил за широкий стан Марфу. – А я на тебе женюсь, — засмеялся он.
Марфа легонько схватила его за чуб: — Ах ты, окаянный, молоко ещё на губах не обсохло, а всё туда же. Я тебе разве, что в мамки гожусь, да только есть у меня дочка…
— Да шуткует он, — сказал Ермил, — это сынок нашего Демьяна Горбатого, которого в прошлом годе медведь заломал. Вот Алёшка теперича за двоих спину гнёт.
— Спаси и сохрани, — перекрестилась Марфа, — страсти какие.
Ермил кашлянул, посмотрел на Марфу. Алёшка третий будет, кто подкатывал к пышнобёдрой женщине, да всем отказала. Говорит: «я вам, сынки, лучше сготовлю чего, да портки постираю, у кого жёночек нет, а на остальное не гожусь».
— Там у меня изба на краю, — сказал Ермил, — так ты переходи с дочкой, так спокойнее будет.
— Негоже мне с тобой во грехе жить…
— Так не живи… я тебе не хоромы предлагаю, я тебя в избушку свою зову хозяйничать…. Подумай, Марфа, тут без мужика никак.
В тот же день Марфа перебралась к Ермилу. Решила она, что этот, чуть сгорбленный крестьянин, постаревший и изработанный, будет ей и Василисе какое-то время защитой.
Тимофей Борякин, которого так и звали «Тимоха – рваное ухо», сошёлся с девкой Катеринкой. Хотя давно уж не девка она. Выдали её замуж не спросив за мужика старого, изгалялся над ней, пока не помер. Вот тогда и сбежала она от родни, а как слух прошёл, что «жёночек» за Урал отправляют, так сама вызвалась.
Тимоха ей сразу приглянулся, потому и первая подошла к нему. После отказа Марфы отдать ему Василису, ничего не оставалось, как принять бедовую Катерину, хоть и не первой свежести, но девку весёлую.
Глава 3.
— Кутайся, а то околеешь. И платок… платок потуже, да быстрёхонько вертайся, а то щёки-то заморозишь, — наказывает Марфа.
— Ага, матушка, я живо – до речки и обратно, — обещает Василиса и, взяв ведро, выходит из избы, а через открытую дверь клубится пар.
Ермил медленно ест, поглядывая на Марфу. – Сколь не держи девку возле своей юбки, а всё к одному – замуж ей надо.
— Погоди Ермил Ерофеич, рано ещё, пусть выправится, а то одна худоба.
— Худоба не помеха, были бы кости, а мясо нарастёт. Я к тому, Марфа Мефодиевна, что сколь не прячь от мужицких глаз, а красота – она и под платком, и под кожушком видна.
Марфа присела на лавку, сложив натруженные руки на колени. – Берегу я её, пока могу, сколь Бог даст, столько и буду беречь. Обидели её… вот и прячу от зла. Разве же место ей здесь? Ладно, бабы вдовые, одинокие в чужой край подались, а ей-то, от мамкиной юбки оторвавшись, да сразу в лютый холод… жалко мне её.
— Хорошая ты, Марфа, баба, — Ермил вздохнул.
— Знаешь ты всю правду, попросить хочу, чтобы не выдал.
— Да я-то — молчок, кабы другой кто не выдал, тогда уж не поможешь ты ей.
Прорубь быстро затягивалась льдом, и мужики несколько раз приходили, чтобы очистить её, чтобы доступ к водице был. И это ещё не столь лютый мороз, можно и в реке зачерпнуть. А когда наступят настоящие холода, то и носа не высунешь, только остаётся снег брать и ждать, пока растает.
Тимоха перехватил Василису у самой кромки льда и загородил путь.
Везучий Ванька. 